В те славные времена, когда Squicker еще был жив, цвел и радостно вонял, а это было ровно год назад, я отметился и там.

Заявка IX-09.
M&M's, жёлтый/красный, взаимный каннибализм. Ангст и дарк.


207 слов.
Желтый был солидным, крепким и цельным. Красный – маленьким и скользким. Противоположности притягиваются, так ведь говорят эти, как их, люди. Поэтому-то они, наверное, и оказались в одной пачке, хотя такого не случалось уже много-много лет. С тех пор как конфеты на фабрике перестали разбирать вручную и поставили особые детекторы: есть ядро – Желтый, нет – Красный. Так было всегда, и Желтые и Красные жили в своих обособленных мирках, зная о существовании друг друга, но думая об этом как о чем-то далеком и почти мифическом. Но почему же тогда это случилось – здесь и сейчас, так и никак иначе? Было ли в этом какое-то высшее предопределение? Желтый и Красный не знали. Они просто оказались рядом в одной пачке. И, стукаясь боками, не замечали, как разрушается единственная преграда между их нежными внутренностями – хрупкая глазурь, и крохотные осколки продвигаются все глубже и глубже внутрь, раздирая нежный шоколад, который, впрочем, сразу смыкался за ними. А потом, когда пачку вдруг бросили на подоконник и выглянуло солнце, они оба медленно, жарко таяли, смешиваясь и глубоко проникая друг в друга. И вдруг Красный – исчез. Может быть, расплавился, не выдержав температуры, может – был съеден Великим. Желтый не знал. Но осколки глазури Красного остались в его «сердце» - горьковатом арахисовом орехе до последнего мига, до смерти на крепких молодых зубах.

Заявка X-11.
Ребенок смотрит Высокодуховные Советские Мультфильмы. Ангст, идеально бы было, если бы ребенок после ухода родителей из дома вынимал бы из-под кровати постер с Пинхэдом и жаловался ему на жизнь.


573 слова.
-Ой, Сашенька, смотри, мультики показывают! Иди сюда, быстрей, началось уже! Твой любимый Винни-Пух! – зудящий голос матери ввинчивается в мозг раскаленным гвоздем. Девятилетний Саша, примерный домашний мальчик, хорошист и почти-идеальный-ребенок-идеальных-родителей, послушно встает и бредет в гостиную, к телевизору. Мама – рано расплывшаяся крикливая тетка в фартуке и кухонных рукавицах, но с кокетливо подведенными глазами и ярко накрашенными морщинистыми губами, которые сейчас сурово поджаты – забрасывает пульт на верхнюю полку шкафа, заботливо делает звук погромче:
- Смотри и не смей лазить на шкаф! Упадешь! – и величественно уплывает на кухню, где воняет горелой капустой и шипит выкипевший бульон – сегодняшний нормальный обед нормальной семьи из трех человек, живущей в нормальном панельном доме в двухкомнатной квартире, полученной еще бабушкой и дедушкой за ударный труд во славу партии. Сашенька не знает, что такое «партия», да его это и не слишком интересует. Сашенька забирается на скрипящий диван. Сашенька тупо следит враз опустевшими глазами за блядским – нет-нет, хорошие мальчики таких слов не говорят! – чертовым медведем, в который раз бодро бегущим непонятно куда и зачем:
- В голове моей опилки – да-да-да! – Сашеньке всегда хотелось проверить это спорное утверждение. Ведь из книжки «Хочу все знать» про животных он знает, что медведи устроены так же, как и все остальные живые существа. А еще он знает, что в голове у порядочного медведя должен быть мозг, пусть и небольшой, некоторое количество костей и прочей требухи. Сашенька очень хочет увидеть все это своими глазами – и все-таки, не поверив на слово милому Винни, самому убедиться в уникальности этого плода воображения му-ль-ти-пли-ка-то-ров, какое сложное слово. Сашенька видит Пятачка и морщится – из кухни повеяло запахом жидкого борща с огромными кусками жирного мяса. Сашенька думает, что Пятачок питается бутербродами со вкусной копченой колбасой, ну а то, что колбаса сделана из его, Пятачка, собратьев, мальчика совершенно не волнует. Сашенька поигрывает стащенным с отцовского стола перочинным ножичком и незаметно царапает на вытертой обивке дивана неприличное слово. Мама не заметит, а ножичек к вечеру вернется в кучу бумаг, которую никто никогда не разгребает. Сашенька тоскливо смотрит на верхнюю полку стенки, заставленной никогда не используемым хрусталем, где почти на самом краю лежит вожделенный пульт, и тяжко вздыхает. Вчера одноклассники опять обсуждали новую серию «Черного Плаща», а он только растерянно кивал, когда друзья возбужденно спрашивали: «Круто он Мегавольта замкнул, да?!». Сейчас Сашенька почти ненавидит родителей, школу, квартиру и вообще свою короткую, но уже невероятно унылую жизнь. Каждый день одинаковая нормальная пища – голубцы из подгнившей капусты с мясом, оставшимся от бульона для того самого борща, в котором, впрочем, нет ни грамма свеклы. Одинаковые нормальные старые мультики – ох, знала бы заботливая мама, с праведным огнем в глазах выступающая на собраниях таких же, как она, и стопками пишущая петиции президенту о запрещении любого заграничного телеконтента, что по ночам делает ее хороший мальчик…
- САШЕНЬКА! – громовой вопль катится по квартире, заглушая даже надоедливую песенку про тучки, несущуюся из телевизора. Сашенька вздрагивает и, втянув голову в плечи, почти с радостью идет на зов.
- Сашенька, это что еще за дрянь? ЧТО ЭТО ЗА ДРЯНЬ, Я СПРАШИВАЮ?! – мама нетерпеливо тычет в веснушчатый нос сына затертое изображение. Пинхэд на плакате чуть улыбается; закрашенные черной ручкой гвозди, торчащие из лысой головы, и подрисованные вампирские клыки поблескивают под режущим, слишком ярким светом настольной лампы без абажура. Мама что-то орет насчет растления детей и ужасных современных фильмов, но Сашенька ее не слышит. Сашенька завороженно смотрит в черные Пинхэдовы глаза с красным отблеском и внимает голосу, который тихо отдается в ушах.
Не позволяй ей уничтожить меня.
Сашенька кивает. Сашенька запускает руку в карман. Сашенька нежно сжимает костяную ручку ножа.

Заявка 59-Б.
Слэш по игре Годвилль. Бог/Герой, ключевая фраза "Для тебя я буду художником".


1013.
Ты был совсем юн, когда я впервые обратил внимание на маленький городок, где жил будущий Герой. Смешной мальчишка, белобрысый и голубоглазый. Уже тогда в тебе светилась ярким серебристым сиянием искра незаурядного магического таланта, прыткого ума и светлой радости, свойственной юродивым и – Героям с большой буквы. Но я лишь мельком отметил необычного ребенка и вернулся к своим божественным делам – таким как засуха в столичном районе и чума на востоке, - благополучно забыв про обычного, в сущности, мальчика со слишком яркой душой.
Через десять лет – для людей это невообразимо долгий срок, для бога же – как десять минут – я, снова скучая, заглядывал на самые дальние окраины своих владений. И каково же было мое удивление, когда я, из озорства нырнув в облака, узрел того самого мальчишку. За прошедшие годы он возмужал, обзавелся густой, удивительно красивой и чистой для своего средневекового времени шевелюрой, наглым прищуром потемневших глаз, ладной фигурой… И плохеньким мечом из деревенской лавки – то-то удивился, наверное, местный кузнец, промышляющий подковами, гвоздями да плугами, такому заказу, - старой, кое-где тронутой ржавчиной, еще дедовской кольчугой и, конечно же, присущим всякому Герою блеском в глазах. О Прародитель всех богов, еще один покоритель миров и вселенных… неосторожно ткнувший своей плохо заточенной железкой в пчелиный улей и с воплями носившийся по деревенскому лугу, топча клевер. Пришлось немного помочь недотепе, нагнав небольшое облако, которое излилось теплым благодатным дождиком, прогнавшим пчел и очень питательным для собственно луга. Юноша наконец остановился и, тяжело дыша, поднял взор к небу, заставив меня нервно комкать податливую тучку, на которой я возлежал. В наивных синих очах была благодарность и робкая, только что родившаяся вера в чудо… И в меня? Я смущенно отпустил нежную облачную ткань и быстро удалился, отгоняя навязчивые мысли о храбрости этого парнишки и вместе с тем - его доброте и какой-то мягкой нежности.
На следующий день я внезапно обнаружил себя спешащим к месту нашей последней встречи изо всех своих божественных сил и заставил себя умерить шаг – не пристало солидному богу так носиться из-за какого-то мальчишки. И все же сердце екнуло при виде бодро марширующего по столичному тракту Героя, и я облегченно опустился на вершину удачно стоявшего дерева, обернувшись вороном – ничего более оригинального в тот момент мне не придумалось. А он, пробегая мимо, вдруг притормозил, расшнуровал маленькую котомку и кинул мне – для него, конечно, обычному ворону, хоть и крупнее сородичей – тушку жирного голубя. Я мысленно поморщился, потому что сырое мясо не любил во всех видах, но принялся жадно рвать несчастную птицу и с каркающим кашлем глотать горячую плоть. А он улыбался, с интересом разглядывая мои тронутые сединой перья, широкие крылья и острый крючковатый клюв(между прочим, гордость нашей семьи, у всех родственников в вороньем виде такие!). Когда я «насытился» и брезгливо оттолкнул жалкие остатки трапезы, он нервно выдохнул и осторожно протянул ко мне руку, приглашая к себе. Он совсем не умел скрывать эмоции, и я с интересом наблюдал смену выражений на точеном лице – любопытство… нервное ожидание… легкий страх… Все же я не стал мучить мальчика и несколько неуклюже порхнул на плечо, крепко вцепившись когтями в кольчугу. Он победно улыбнулся и протянул руку почесать «питомца» по голове, но уж этого я не позволил, угрожающе зашипев и раскрыв крылья, будто собираясь улететь, а когда не понял – пришлось даже клюнуть, несильно, но больно. Но почему, когда он обиженно отвернул голову и побрел дальше, обидно и больно стало и мне?..
…- Ну ты даееешь, Нивхурильчик! – восторженно протянула Алиира, юная и дерзкая богиня соседнего народа, заглянувшая в гости как раз когда я в очередной раз покинул своего Героя – не без моей посильной помощи ставшего вполне уважаемым и приличным человеком, его даже узнавали на улицах благодаря совершенным подвигам, а не гадким слухам. Девушка опасно свесилась со своего тончайшего перистого ложа и с интересом разглядывала моего подопечного, как раз дравшегося с очередным монстром – я небрежным пассом пролил на него поток целительного света, не отвлекаясь от основного занятия. Уже который день я мучительно думал, что делать с вулканом на южном побережье – позволить извергнуться, уничтожив несколько деревень у подножия, но и предоставить прибрежным городам ресурсы для торговли, или оставить в таком подвешенном состоянии… Все раздумья разрешила Алиира, легко спрыгнув ко мне и молча нарисовав в воздухе несколько знаков. Откуда-то с побережья раздался гулкий грохот, пахнуло горелым.
- Аля, а может, не надо было? – укоризненно начал я, но она приложила тонкий пальчик к моим губам и серьезно произнесла, тщательно подбирая слова:
- Я же вижу, на самом деле тебя мучает другое. Твой прикормленный смертный, да?
- Не смей так гово…
- Значит, я была права. Не смотри на возраст моего воплощения – мне уже много тысяч лет, и я видала жизнь и богов, и смертных. Можешь играть со своими подопечными как хочешь, но не привязывайся. Ни к кому. Никогда. Все они смертны, ты же останешься в Вечности даже когда правнуки их правнуков будут лежать в могилах. Ты молод, и еще не знаешь боли потери лучшего из лучших, любимейшего из обожаемых, совершеннейшего детища… - ее голос, обычно нежный и высокий, в какой-то момент сделался потусторонне-глухим, равнодушным – и от этого еще более страшным. Вдруг она пошатнулась и медленно, нехотя прикрыла глаза. Наваждение рассеялось, и это прелестное тело вновь принадлежало той веселой девчонке, которую я знал. Скомканно попрощавшись, я выпроводил недоумевающую богиню и, дрожащими руками разогнав завесу тумана, закрывавшую обзор, лихорадочно зашарил глазами, ища своего Героя. Он – нисколько не изменившийся с того дня, когда я гонял пчел от деревенского дурачка, разве что скулы чуть заострились и глаза погрустнели – лежал, вытянувшись на спине, посреди некошеной ржи и перебирал пальцами одной руки амулет с резным изображением ворона. Его губы едва заметно шевелились и я, спеша услышать желание любимейшего из своих детищ, поспешил вниз, на лету спешно перекидываясь в привычный образ.
- Великий, благослови меня на новые подвиги, храни в битве и исцели в болезни скромного труженика Твоего, прекраснейший из Богов, Художник Судеб… - из уголка глаза скатилась одинокая слезинка и я, не выдержав, подскочил поближе, спеша утереть ее хоть краем крыла. От прикосновения он замер, расплываясь в сумасшедше-счастливой улыбке, и зашептал еще горячее, еще страстнее, признаваясь в любви Великому, даже не надеясь быть услышанным, не зная, что бессвязные слова бережно ловит тот, кому они предназначены…
Я – Художник. Я рисую судьбы, события и предметы небрежным взмахом своих кистей. И ты – лучшая из моих картин.

@темы: Original, Ахав - ностальгатор